Представляю Вам главу из книги «Непотопляемый корабль Босха» Светланы Ольхович.
То,
что описано в книге — это правда … все это происходило 20-25 лет назад в Днепропетровской области,
но отголоски и возможность повторения подобных трагедий остались и сегодня.
Думаю,
что Вам любопытно будет познакомиться с теми историями,
чтобы сегодня правильно строить свою жизнь и принимать взвешенные решения,
когда дело касается очень важного события в жизни женщины – Родов.
Единственно… Очень прошу: впечатлительных женщин с богатым воображением,
а также беременным лучше не читать представленный материал.
И.В.Перелыгин
Вапны — небольшой городок,
аборигены которого абсолютно и бесповоротно уверены,
что именно он является самым центром Западной Европы.
А также «духовной колыбелью и культурной столицей земли обетованной — Украины» (это — цитата).
Центральная районная больница в Вапнах — трехэтажное,
безмерно задрипанное здание в форме замысловатого японского иероглифа.
Постройки незабвенных шестидесятых годов.
Раньше в Сибири были скиты — оплоты старой единоверной религии.
Такие косные скопища безграмотных,
запуганных людей,
где один бог и царь — дряхлый старец в последней стадии сенильного маразма.
Именно такой скит и послужил точной моделью вапнянской центральной районной больницы.
Здесь,
отгороженный колючей проволокой от внешнего мира перемен и информации,
безраздельно господствует затхлый тоталитарный режим.
Как в немецкой пословице времен кайзера Вильгельма: «Обер давит унтера».
Что в переводе на язык Пушкина и Достоевского означает: «Ты — начальник,
я — дурак.
Я — начальник,
ты — …»
Режим с четкой иерархией,
феодально-вассальскими отношениями.
С податями,
оброком.
С фамильным наследованием ленных владений — кабинетов,
дипломов,
должностей.
Главный принцип в вопросах большой политики (речь идет о кормушке и порциях) царит годами: шаг влево,
шаг вправо — расстрел на месте.
Плюс одноразовая,
особо крупная контрибуция в пользу бессменно правящей коалиции.
Роддом расположен на третьем этаже — длинный сырой коридор в рыжей краске,
на которой буйно и весьма жизнеутверждающе произрастает плесень.
Сюда бы Флеминга лет семьдесят назад,
он бы открыл свой пенициллин по запаху.
В райбольнице,
увы,
гении не водятся.
Врачами здесь в подавляющем большинстве работают дети потомственных колхозников,
скопивших деньги для поступления своих чад в суперпрестижный тогда медицинский институт на продаже свиней и картошки.
Семь лет учебы никак не отразились на глубине их мозговых извилин или количестве серого вещества.
Дипломы отнюдь не тождественны образованию или знаниям — «Клобук не делает монахом».
Зав.
вапнянским районным роддомом — один из таких классических случаев,
взращенный на свежем благодатном воздухе между курятником и коровником.
Да простит меня Уважаемый Читатель!
Есть,
конечно,
ребята,
выходцы из крестьян,
со светлым разумом и моральным кодексом,
которые взяли недюжинным интеллектом гранитный хаос,
именуемый медицинской наукой.
И теперь их учебники переведены на многие языки.
И тысячи семей обязаны им своим здоровьем.
И жизнью своих детей.
Я сама имею честь называть себя ученицей такого человека — профессора,
детского анестезиолога из Днепропетровска.
Большая медицинская энциклопедия не несет и четверти той информации,
которая вмещается в его большой,
уже седеющей мудрой голове.
Когда он впервые приехал в досточтимые Вапны читать лекции и познакомился с местными «докторами» — выходцами стоматологического факультета,
который вдруг стал громко именоваться медицинской академией,
он пожалел меня: «Трудно тебе здесь будет.
Это — каменный век.» Что ж,
мой учитель никогда не ошибался.
Но вернемся к нашим баранам.
Фамилия зав.роддомом как раз была Бараненко.
В принципе,
мужик он был как бы и неплохой: животик месяцев на пять-шесть нормально протекающей беременности,
большие волосатые руки,
виноватые близорукие глаза за стеклами очков — такой себе пожилой ловеласик с манерами чеширского кота.
Его жизненный девиз — клюнь ближнего,
обосри нижнего.
Когда по телефону звонило начальство,
он разговаривал неизменно стоя,
кивал очень убежденно,
отвечал всегда: «Да,
Билл Иванович.
Немедленно,
Билл Иванович.
Обязательно,
Билл Иванович…» А если никого не было в кабинете,
он даже отдавал лихой пионерский салют телефону,
когда большой собеседник вешал трубку.
Такой уж он был дрессированный мясистый робот с безотказным дистанционным управлением.
Своих подчиненных — врачей,
медсестер,
акушерок — Бараненко строил,
всегда не по теме,
и держал на коротком поводке.
Альку,
бывшую буфетчицу,
теперешнюю старшую акушерку,
боялся.
Эта полутораметровая Чиччолина в возрасте ягодки-опять таскала ему бутылки после выписки детей.
За это он относился к ней весьма лояльно,
а с глубокого похмелья — даже дружески.
Пятиминутка длилась каждое утро более часа.
Бараненко вытирал пот со лба и,
пытаясь унять похмельную дрожь в своем пятидесятилетнем теле» долбал очередную медсестру.
После этого он уединялся с Чиччолиной у себя в кабинете.
Они даже не запирали дверь.
Все сослуживцы знали,
что заходить в это время туда не следует.
«После рабочей пятиминетки — пятнадцать минут ритуального здорового минета» — так называлось это время,
когда Алька самоотверженно выполняла свои главные функциональные обязанности перед страной.
Педиатр Ольга Борисовна Нержина имела неосторожность однажды зайти в кабинет заведующего в такой святой момент.
Старшая акушерка неудобно лежала на столе.
Престарелый половой шовинист Бараненко в спущенных медицинских кальсонах стоял на цыпочках,
нависая псевдобеременным животом над Алькиным лицом,
и шумно дышал.
Они слаженно работали в четыре руки,
чтобы вызвать ему эрекцию.
Ольгу насмешило,
что они оба не снимали очков на время этого процесса.
Алькины глаза были широко раскрыты.
Как будто за годы этого традиционного минета она так и не налюбовалась свисающими над ней яйцами.
У Бараненко был взгляд мухи,
тонущей в стакане простокваши.
Итак,
обычный день вапнянского районного роддома шел по отшлифованному годами распорядку.
После обхода Бараненко подошел к Ольге,
она работала неонатологом — врачом,
который лечит детей в первые 28 дней их жизни.
Очень часто название этой специальности путали и называли — неопатолог.
И были недалеки от истины.
Неонатология на Украине — наука молодая,
ей менее тридцати лет,
и возникла она в связи е необходимостью лечить новорожденных по особенным правилам и законами.
В последние лет десять постоянно росло число» детей; тяжело больных уже при и даже до рождения.
Этот контингент и есть точка приложения для неонатолога.
Или неопатолога — как вам угодно,
потому что патологии стало больше,
чем нормы.
— Кого сегодня выписываем?
— Бараненко спрашивал с заискивающим видом.
Он боялся Ольгу с момента ее первого появления в роддоме,
относился к ней уважительно,
совсем не так,
как к остальным докторам с дистанцией.
— Никого,
— дети были или слишком маленькие,
или в тяжелом состоянии.
Ольга продолжала писать назначения крайне тяжелому ребенку Миллеру,
у него были кровоизлияния в мозг.
Ему были почти сутки,
и состояние его ухудшалось.
Сделав свои дела,
она начала собираться в медакадемию.
Там у Ольги были две пары у пятого курса.
Она читала им педиатрию.
В ординаторской,
небольшой,
украшенной битым кафелем комнате для врачей,
находилась акушер-гинеколог Писочко,
доедаемая постоянно растущими финансовыми проблемами,
а также малокровием женщина с подбитыми ватой плечами.
Она сидела с видом непонятого гения.
И неустанно находила горькую сладость в том,
что не востребована эпохой.
Она всегда была злая,
недовольная.
Половину своих дензнаков из хабарей она тратила на виагру и супер-иохимбе для своего мужа.
Из карманов у нее то и дело выпадали рекламные аннотации типа «старый друг заработал вдруг».
Она курила и говорила Ольге:
— Яшка,
х… моржовый (так она всегда называла зав.
отделением),
не найдет,
чем похмелиться.
Выписки нет.
И денег у него нет.
Уже приходил занимать.
Мало ему,
что стреляет у меня сигареты,
так дай ему еще и на бухло.
Сволочь лысая.
Тут вчера положили для подготовки к родам его «козырную» (так называли женщин,
которые хотят рожать конкретно у»какого-то гинеколога и за это ему потом платят),
ее фамилия Горлатова,
срок 37 недель,
узкий таз.
Бледнк ‘такая кляча,
первородка.
Анемия.
Родители – «Нефтегазсбыт»,
дед — генеральный директор.
Точно,
Баран собирается ее стимулировать,
ему на вечер нужны бабки — едет в ГАИ поить там кого-то,
чтобы ему вернули права.
Уграет и бабу,
и ребенка,
х…моржовый…Я — Не может быть.
— Олечка,
ты,
может,
и умная,
но очень наивная.
Ты думаешь,
Миллер завтра отляпается по чьей вине?
Вчера Баран,
вдрызг пьяный,
начал вызывать ей роды,
и за три часа родили на ровном месте.
Ее придурки-родители еще полкабана ему за это привезли.
Он ребенка выдавил локтем,
Кристеллер х..в!
(Кристеллер — это название по автору мед.пособия в родах,
когда врач выдавливает ребенка из родовых путей посредством своей физической силы).
Со стороны это напоминает мясорубку.
Этот прием запрещен к применению,
но Бараненко об этом забывает уже после одной выпитой рюмки.
Кстати сказать,
трезвым он никогда и не работает.
— Выдавил ребенка,
тот глаза вылупил,
раз вякнул и перестал дышать — вот тебе и кровоизлияния в мозг.
Родителям Баран рассказал,
что роды были сложные,
но он-таки успел выхватить ляльку.
Еще бы одна минута,
и дытына бы захлебнулась и умерла в утробе.
Они ему благодарны по фоб жизни будут.
И другим расскажут,
какой Бараненко гениальный доктор.
Особенно,
если ты выходишь ребеночка.
А ты — выходишь.
А сегодня,
вот посмотришь,
он запорет Горлатову.
Так вы не разрешайте ему индуцировать эти роды.
Вы же дежурный врач на сутки.
Не пускайте его в родзал,
пусть идет домой.
Нет,
я не верю все-таки.
Писочко докурила свой «ВожГ из гибкой пачки и скомкала ее зло:
— Ну и не верь.
А я не буду мешать.
Пусть стимулирует и эти роды,
и другие — хоть сто.
Когда-нибудь попадутся умные родители,
напишут жалобу,
обратятся в суд — и его уберут с заведования.
Пусть делает,
что хочет,
пусть хоть все подохнут!
Мне все равно.
Я.устала.
Ольга,
уже в верхней одежде,
вернулась в кабинет Бараненко.
Он читал газету.
Ноги на столе.
Ни дать,
ни взять — общепринятый сытый американский конгрессмен.
В час сиесты.
Из модной застойной газетной рубрики «ИХ нравы».
— Яков Андреич,
я хотела узнать про Горлатову.
У нее срок 37 недель,
надеюсь,
она не будет рожать скоро?
— Ольга Борисовна,
дорогая Вы моя,
— фальшиво-ласково забулькал он.
Его усишки мелко зашевелились -,
как перья у курицы на бегу.
— Я только сейчас собирался вам сообщить — Горлатова УЖЕ в родах.
Что поделать,
что поделать!
Перед природой мы пока бессильны.
Несколько минут назад у нее отошли воды.
Теперь она получает энзапрост в вену и часа через два — три будет рожать.
— Вы твердо уверены,
что воды отошли самостоятельно,
что не вы вскрыли ей плодный пузырь?
Он встал во весь рост,
как бы заново вылепился из жирной пыльной духоты.
Вопрос Бараненко умело пропустил мимо ушей,
патетически взмахнув руками:
— Так вы уж не откажите.
Мы вас вызовем,
машину пришлем.
Чтоб с ребенком все было хорошо.
Если с манюней все будет чик-чик,
родня вас очень отблагодарит -единственная дочь!
Все очень волнуются.
Но я уверен!
— все будет нормально.
Ольге захотелось плюнуть в сократовские морщины,
измявшие его румяную физиономию потомственного,
с доминантным наследованием,
олигофрена.
Неонатолога вызвали в роддом через восемь часов.
Была зима,
стемнело.
У входа в райбольницу» топтался высокий мальчик с испуганными глазами.
Позже Ольга узнала,
что это был муж Горлатовой.
Он помог ей открыть заледеневшую дверь,
и рука его дрожала.
Ольга быстро переодевалась во врачебную спецодежду.
Она уже пятнадцать лет работала неонатологом,
столько же ургентировала.
И давно привыкла,
что ее вызывают ночью,
в выходные,
в праздники.
Эти беспорядочные вызова на работу стали неотъемлемой частью ее жизни.
Может,
ее смыслом.
Ольга зашла в родзал.
Горлатова была уже в родах девять часов.
Два из них она лежала на столе в холодном родзале и пыталась тужиться.
Ольга много повидала на своем веку.
Ей еще не было сорока,
но в нашей стране,
да при ее профессии — год за три,
как на войне.
Но то,
что она увидела сейчас,
заставило ее вздрогнуть.
Ира Горлатова,
двадцатилетняя,
очень худенькая красивая девочка,
была распята на родильном столе.
Руки и ноги в бурых кровоподтеках туго привязаны к столу,
в вену капались стимуляторы родовой деятельности.
Сухими бескровными губами она судорожно ловила воздух между схватками.
Любому,
даже непрофессионалу было понятно,
что ей не пришел еще срок рожать — живот был высоко,
не опустился.
Родовые пути еще не были готовы к полноценным родам.
Плод,
наверняка,
тоже.
Головка его стояла высоко и не конфигурировала.
Женщина лежала,
широко раскрыв глаза.
Она была похожа на мадонну Ботичелли,
окруженную гойевскими кошмарами из «Сартскоз».
Бараненко,
вспотевший,
перепуганный,
бестолково суетился возле капельницы.
Он понял,
что перегнул палку.
Охрипшим от страха голосом он гнусаво блеял:
— Все хорошо,
скоро будем рожать,
— было очевидным,
что он повторяет ей эти слова уже в сотый раз.
— А ты думала,
рожать также легко,
как и трахаться!
Он увидел вошедшего доктора и переменился в лице:
— Вот и Ольга Борисовна.
Очень опытный детский врач.
Ты только роди,
и она сделает все,
чтобы ребенок жил.
Ну,
давай,
какай,
какай — в отчаянии клянчил он.
И его высокий тенор надрывно раздавался в пустынном больничном коридоре.
У женщины не было не только потуг,
но и схваток.
У окна в родзале стояла гинеколог Писочко.
Она равнодушно смотрела на посеребренную тусклую луну,
повисшую над заснеженными тополями.
Ольга зышла в ординаторскую,
зная,
что в ближайшее время бедная Горлатова рожать не будет.
Сварила себе кофе,
достала сигареты.
На душе было скверно.
Ощущение соучастия в преступлении.
Следом вошла Писочко.
Она была очень расстроена.
— Сейчас придет эта сволочь (ясно,
о ком она говорила) писать историю родов.
Как же я его ненавижу!
— Никакая трагическая актриса,
самая звездная из звезд Голливуда,
никакая Анна Маньяни или Барбра Стрейзанд не смогли бы вложить столько откровенной ярости и шипения в слово не-на-ви-жу,
как это сделала Писочко.
Это была давняя,
выкормленная болью и завистью ненависть,
утопленная в бессилии.
Ольга молча глотала свой кофе и курила.
Оплывая потом,
в ординаторскую ввалился Бараненко.
Его белый врачебный костюм был измазан кровью.
Он пытался нащупать в своем горле привычные руководящие интонации,
но от страха и волнения опять жалко заблеял:
— Давай напишем историю родов Горлатовой.
Будем,
наверное,
вызывать сан.авиацию.
Сами не справимся.
У нее нарушение микроциркуляции,
давление падает,
она начинает треморить.
Как бы не загнать ее в эклампсию,
— он нес свой бред с не очень уверенным профессорским видом.
Всю патологию в родах,
неподвластную его уму,
Бараненко называл запавшим в его бледный мозг словом «эклампсия».
— Пиши: совместный осмотр на 12.00.
На фоне удовлетворительного состояния внезапно отошли околоплодные воды…
Он начал диктовать.
Стрелка часов ползла к десяти.
Бесцветное лицо Писочко взялось лиловыми пятнами:
— Пишите сами!
Я не принимала участия,
когда вы вскрывали ей плодный пузырь.
Я не хочу сидеть вместе с вами.
— Она явно драматизировала ситуацию — не было еще ни одного случая,
чтобы в Вапнах посадили врача.
Даже если он вместо гангренозной ноги отрезал больному
здоровую руку.
— Тише,
тише,
— в ужасе замахал руками Бараненко,
— никто не вскрывал никакого пузыря.
Воды отошли сами,
начались преждевременные роды.
Отсюда и все проблемы.
Он не смотрел на неонатолога:
— Ольга Борисовна,
дорогая,
извините.
Мы вас вызвали рановато.
Может,
вы пойдете ко мне в кабинет,
отдохнете,
посмотрите телевизор?
— он не хотел,
чтобы она их слушала.
.
— Яков Андреич,
ваша девичья фамилия не Торквемада?
Он задумался.
Наверное,
вспоминал свою девичью фамилию.
Откуда ему,
скудному,
знать,
кто такой Торквемада.
Ольга вышла в родзал.
Ее раздражало собственное бессилие.
Маленькая женщина в одиночестве корчилась от боли,
у нее появились некоординированные,
неестественные схватки.
Живот становился безобразно острым,
как гребень растущей волны в мультфильме,
и не расслаблялся между схватками.
Ее боль была постоянной,
нестерпимой — непрерывное Creshепdо.
Кожа стала бледно-серой,
руки и ноги были влажными,
с отчетливым мраморным рисунком.
Ольга позвала акушерку.
Та вошла в родзал,
дожевывая картофелину.
— Что ей капается?
— Не знаю.
Кажется,
окситоцин с физ.раствором,
— отвечала она,
не переставая интенсивно двигать челюстями.
— Позови Бараненко и срочно анестезиолога,
— сказала тихо Ольга.
…Акушерка.с готовностью заорала навесь роддом:
— Яков Андре-и-ич!
— ее крик напоминал своей протяжностью мартовские вопли котов из мусорного бака.
— Не бойся,
милая,
— Ольга гладила мокрые волосы бедной девочки.
Она смотрела на потолок,
И была похожа на распятого Иисуса с глазами испуганного спаниэля.
— Все будет в порядке.
Обещаю тебе.
Горлатова этого не слышала.
Залетел Баран,
за ним Писочко.
— У нее матка находится в постоянном сильном тонусе и в любой момент может разорваться.
Прекратите капать ей окситоцин и давайте срочно в операционную,
— неонатолог обращалась к Писочко,
потому что она одна еще не потеряла голову.
Та быстро вытащила иглу из вены — слава богу,
оценила ситуацию.
Из родовых путей Горлатовой стекала кровь.
Ноги ей свела судорога.
Бедная женщина не могла даже стонать.
Бараненко заорал на акушерку:
— Срочно разворачивайте операционную,
вы что — НЕ ВИДИТЕ?!
Та выскочила из родзала и побежала в сторону,
противоположную операционной.
Это только так кажется — срочно в операционную.
В вапнянских леч.
учреждениях вое это по-другому.
«Срочно» означает: одну машину с Неотложки послать за операционной сестрой (в лучшем случае это займет полчаса),
другую — за лаборантом.
Когда первая машина вернется,
ее отправят в дежурную больницу за кровью и плазмой и т.
д.
В тот вечер оказалось,
что анестезиолог дежурит на дому.
Вдумайтесь в,
это «дежурит на дому» врач,
по самой сути своей предназначенный для оказания неотложной помощи в экстренных случаях.
Лежит он сейчас в трусах и майке на диване перед телевизором.
Или спит.
Машина поедет за ним после того,
как привезет операционную сестру — они живут в разных концах города.
Он начнет спрашивать,
что там случилось,
чесать в затылке,
потом искать по квартире штаны,
носки,
очки и свитер.
Настоящий анестезиолог никогда не торопится.
Это — закон.
То-есть,
«срочно» — это как минимум час времени,
если машины будут свободны,
не на пересменке или не на вызове.
Если не возникнет проблем на дороге.
Если операционная сестра не будет плескаться в ванной,
а анестезиолог не пойдет в парк выгуливать свою собаку.
Итак,
через час операционная бригада соберется в роддоме и начнет переодеваться,
мыться и вникать в ситуацию.
Женщина в это время корчится от боли и истекает кровью.
Ребенок в схватках и некоординированной родовой деятельности страдает от нарушения маточного кровотока.
А если мать не готова к родам и его головка не прижата ко входу в малый таз,
то он еще при каждой схватке колотится теменем о кости ее таза.
Бараненко бестолково метался по коридору,
кричал на испуганных и без того санитарок:
— Каталку,
мать вашу… (много раз).
Акушерка лихорадочно искала ключи от сейфа,
в котором бережно хранились ключи от операционной.
Писочко безучастно стояла возле Горлатовой.
Надо было что-то решать.
И она прекрасно знала,
какие неотложные меры надо принять,
чтобы не произошло разрыва матки.
Это знает каждый студент-медик.
Но она молчала.
Ей хотелось подставить Бараненко даже ценой жизни этой бедной девочки и ее ребенка.
— Делайте же что-нибудь!
— Не лезьте не в свое дело,
Ольга Борисовна.
Вы -детский врач.
Когда мы родим ребенка,
вас позовут.
И не переживайте — Вам работы хватит.
А здесь есть врач,
который ведет эти роды.
И ему за это платят немалые деньги.
К тому же он — зав.отделением,
если вы об этом забыли,
-когда Писочко это произносила,
Ольге на мгновение показалось,
что язык ее раздвоился,
как у кобры.
Вбежал Бараненко,
растерянный и жалкий.
Его привычный начальственно-вальяжны и вид уступил место истеричной полоумной бабе с острой климактерической атакой.
— Быстро распорядитесь вводить ВАШЕЙ роженице спазмолитики.
— Писочко сказала,
сколько и чего надо ввести.
Он крикнул из родзала акушерке:
— Маня,
иди сюда,
— и повторил ей назначения.
Маня побегала где-то несколько минут,
вернулась и развела руками:
— Но-шпы нема,
Яков Андреич!
— Сбегай в хирургию,
мать твою,
попроси!
— заорал Бараненко.
Акушерка,
как была,
в окровавленном халате побежала в другой корпус в хирургию и скоро вернулась назад.
Опять же не переодеваясь» ворвалась в якобы стерильный родзал и,
не моя рук,
начала ширять в вену Горлатовой иглу.
У той давление падало,
попасть в вену было сложно.
Наконец,
через вечность,
лекарство закапало в измученное тело женщины.
Состояние ее не менялось.
Схватка стала непрерывной,
живот был как конус.
Потом по мышцам пробегали мелкие судороги,
и живот походил тогда на песочные часы.
Стимуляция родов на неготовой беременной матке вызвала очень сильные беспорядочные судорожные сокращения всех групп мышц.
Горлатова была уже без сознания.
Ее швырнули на каталку и рысью перевезли в операционную.
Ее даже не прикрыли простыней.
И Ольге навсегда запомнились ноги в засохшей крови,
опавший горб беременного живота и раздавленная болью маленькая бело-голубая грудь.
— Надо послать родственников за растворами и шприцами.
— Писочко.
наконец,
вышла из своего ступора.
— Яков Андреич,
быстро пишите список.
Послали санитарку со списком к мужу Гордатовой,
дежурившему на морозе под роддомом.
Когда она вернулась,
Бараненко спросил:
— Отнесла список,
мать твою?
— А как же,
Яков Андреич.
Только у него нет с собой денег.
Он поедет к теще,
возьмет деньги,
купит лекарство и потом привезет.
— Дура,
мать твою…Ты сказала,
что это срочно?
— Да,
но не очень.
Вы ж сами сказал,
не говори,
что,
мол,
баба помирает.
Вы ж сами сказал,
говори,
мол,
все хорошо,
но лекарствов не хватает.
Если б ее мать столько раз ..,,
сколько пожелал ей Бараненко,
она была бы самой удовлетворенной раз и навсегда женщиной на планете.
Сквернословил он артистически и с душой.
Горлатовой начали вводить противосудорожные препараты.
Сильные и напряженные мышечные сокращения стали утихать.
От яркого света в операционной она немного пришла в себя.
Она периодически продолжала кровить,
но на это уже никто не обращал внимания
Ольга в детской палате сама приготовила все для реанимации ребенка,
проверила ларингоскоп и кислород-в системе.
«У меня все готово.
Господи,
помоги нам всем».
Она не была набожной,
не ходила в церковь,
воспитана в абсолютном атеизме.
Знала про Гагарина.
Но в трудные минуты,
возле очень тяжелых детей у нее как-то само собой что-то обращалось к богу.
За помощью и поддержкой.
Стукнула входная дверь.
Она была на толстой тугой пружине и,
если ее не придерживали,
затворялась с грохотом.
Поэтому даже ночью мамки вскакивали по нескольку раз от ее тревожного хлопанья.
Приехала операционная бригада.
Минут через двадцать неонатолога пригласили в операционную.
Все было готово к извлечению ребенка.
Врачи и медсестры в масках,
стерильных серых халатах,
бахилах на ногах.
Акушерка возилась у вены и опять никак не могла попасть.
Горлатова была в сознании,
но приглушенном.
В медицине это называется сопор.
Наконец-то обеспечили венозный доступ.
Анестезиолог проводил премедикацию,
гинекологи стали обрабатывать иодонатом опавший живот женщины.
Ей дали несколько раз вдохнуть фторотан из маски.
— Можно начинать,
— скомандовал анестезиолог.
Оперировала Писочко,
Бараненко ей ассистировал.
Она сделала первый длинный разрез на животе.
Показалась тонкая вывернутая прослойка подкожного жира и две красные полосочки крови по бокам разреза.
— Сушить,
— операционная сестра передала зажим с салфеткой.
В этот момент в операционной погас свет.
Бараненко выбежал в коридор,
натыкаясь по пути на двери и углы.
Он боялся темноты,
В окнах напротив тоже было темно.
— Твою мать!..Наверное,
отключили свет во всем районе.
Перерасход,
так и так всех матерей!
электроэнергии.
Акушерку послали куда-нибудь срочно звонить и сообщить,
что в райбольнице — женщина на операционном столе с разрезанным животом,
что начато кесарево сечение — пусть срочно,
немедленно включат свет!!!
Горлатова лежала в полной темноте в большой холодной операционной.
С распоротым животом.
Вокруг нее стояли парализованные врачи.
Писочко пыталась на ощупь сушить кровившую рану.
— Что делать?
— голос Бараненко звучал замогильно.
Чернышевский и не догадывался,
что его вечный вопрос может быть таким трагически безответным.
Первым отямился анестезиолог.
Как и положено.
— Будем будить ее.
По пульсу поддерживать давление.
Вы продолжайте сушить рану.
Есть у кого спички и зажигалки?
Через минут десять Горлатова очнулась.
Наверное,
первой мыслью ее было,
что она умерла.
Темно,
и боли уже нет.
Анестезиолог кричал ей:
— Ира,
Ира,
ты меня слышишь?
— и бил ее по щекам.
Акушерка по-прежнему пыталась «куда-нибудь» дозвониться,
тыкая наугад пальцем в циферблат телефона.
В операционной периодически вспыхивала зажигалка.
Писочко прижимала пропитанные кровью и засохшие куски марли к большой луже крови в ране.
Тем временем у женщины возобновились схватки.
С каждым разом они становились все более интенсивными.
За несколько минут опять установилась одна беспрерывная судорожная схватка,
сильная,
но бесплодная.
Женщина застонала.
Никто не успел в темноте сообразить и остановить Бараненко,
который навалился всем своим центнером на разрезанный живот Горлатовой и начал давить с силой,
пытаясь поскорее продвинуть ребенка к выходу из матери.
Выдавливание длилось минут десять.
Казалось — вечносгь.
Женщина была без сознания,
ноги ее свесились с операционного стола.
И дергались,
как лапы у кролика,
которому перерезают горло тупой стороной ножа.
Сверху Бараненко навалилась Писочко.
В темноте слышалось:
— Поддай!
— Мать твою!..
-Сильнее!!!
И так — до бесконечности.
Руки у всех были липкими от крови,
И скользили в ране и по телу женщины.
Свет так и не включили.
Молодая нянечка тихо плакала,
стоя рядом с Ольгой.
Когда в промежности стала прощупываться головка ребенка,
Писочко сообщила об этом вслух.
И Ольга подумала,
что Бараненко — действительно непревзойденный Кристеллер.
Никто точно не знал,
жива ли еще бедная Горлатова.
Пульс ее не прощупывался,
но она иногда хрипела.
Может,
под весом месивших ее гинекологов.
Сердцебиения плода давно никто не слушал.
Анестезиолог в полной темноте,
только иногда подсвечивая зажигалкой,
вводил кровь и поддыхивал женщине кислород через трахеальный тубус.
Бараненко был весь мокрый от крови и пота.
Он уже не разговаривал,
а только невнятно рычал и продолжал давить своим телом,
упираясь локтем в размозженное женское мясо.
В закрытую на этаже дверь кто-то настойчиво и долго стучал.
Это был муж Горлатовой,
купивший лекарства.
Его срочно послали за свечками,
спичками или чем там еще.
В какой-то момент Бараненко так сильно навалился на операционный стол,
что металлические крепления не выдержали,
и ножки стола разъехались в разные стороны.
Горлатова посунулась вниз.
Но ее руки были фиксированы,
и она повисла на них.
Было слышно,
как вылилась на пол кровь,
скопившаяся в ране.
Стол падал и перевернул тележку с хирургическими инструментами.
Операционная сестра ползала и впотьмах собирала с мокрого пола свои скальпеля,
ножницы и иглы.
Ольга нагнулась,
чтобы поддержать свисающее тело женщины,
И ей в руки плавно,
медленно,
долгожданно вплыла измученная головка ребенка.
Ольга перехватила его тело в нескольких сантиметрах от кафельного пола.
Он бы выскользнул из ее рук,
но был обвит пуповиной вокруг шеи и туго перехвачен ею под ручки.
Как удавкой.
Ольга быстро раскручивала в темноте петли пуповины,
освобождая скользкое раздавленное детское тело с болтающейся головой.
Дальше — дело техники.
«Спокойно,
киса»,
— приказывала Ольга себе мысленно
— Зажимы и ножницы!
Пеленку!
Все.
Пуповина перерезана.
— Она слушала в темноте свой голос,
как будто со стороны,
из-за двери,
что ли.
Потом она переложила тело маленького Горлатова,
который не подавал никаких признаков жизни,
на лоток и укрыла пеленкой.
Стараясь не подсколъзнуться,
быстро вынесла его из операционной.
Она шла по коридору,
рукой держась за стенку.
Когда Ольга нащупала косяк двери в детскую палату,
включился свет.
Начиналась реанимация.
«Маленький,
бэби,
для тебя зажгли свет.» Ребенок был белого цвета,
весь в сгустках крови,
не дышал,
не было сердцебиений,
ни одного движения.
Но он ее слышал.
Это Ольга знала точно.
Опубликовано с разрешения Светланы Ольхович,
автора книги «Непотопляемый корабль Босха»
...
